Красный май 1968 года мы знаем по фильмам Годара и романтическим черно-белым фотографиям: баррикады на бульваре Сан-Мишель, жандармы у Сорбонны, «запрещается запрещать» на стенах Пантеона.
Но колыбелью студенческого бунта был отнюдь не уютный Латинский квартал с его кинотеатрами, кафе и книжными магазинами. Протест пришел с окраин, из недостроенного кампуса Университета Нантер, окруженного рабочими многоэтажками и мигрантскими фавелами.
moloko plus восстанавливает историю Мадлен Эрсан — участницы событий, с которых началась волна протестов 1967-1968 годов.

Добро пожаловать в студенческое гетто

Дорога от метро до нового здания Университета Нантер шла через недострои, рабочие времянки, строительные заборы и февральскую слякоть. Мадлен Эрсан попала в абсолютно незнакомый ей мир: в часе езды от старого корпуса Сорбонны, окруженного книжными магазинами, фонтанами и студенческими кафе, алжирские строители в спешке доделывали здание библиотеки. Мадлен Эрсан, первокурсница соцфака Нантера, впервые так близко столкнулась с рабочими: каждый день они шли вместе с ней от метро в университет, а некоторые спали и ели в фургончиках прямо на территории кампуса. Под лекции Алана Турэна о рабочем сознании и социологии действия она наблюдала из окна аудитории, как строители делились с группкой старшекурсников сигаретами и обсуждали черно-белые листовки. Через пару недель после начала семестра Мадлен не выдержала и все-таки подошла к этим ребятам. Так она познакомилась с маосистским студенческим кружком Университета Нантер. 
То ли из-за постоянного общения с рабочими, то ли под влиянием суровой функционалистской архитектуры кампуса в недостроенном университете быстро множились левацкие группы. Нантеровские леваки были горды своей близостью к пролетариату: «В таких условиях, если только ты не совсем имбецил, ты начнешь интересоваться политикой, начнешь интересоваться тем, как живут люди». В Нантере были все: троцкисты, марксисты, маоисты-спонтанеисты, ситуационисты, анархисты. Ни одна из классических профсоюзных структур тут не приживалась. Профсоюз ЮНЕФ, самый крупный из официальных студенческих профобъединений, был освистан и изгнан из стен Нантера: молодые люди хотели новых, радикальных форм социальной критики, на которые загнивающие профсоюзные структуры, казалось, были уже неспособны. 
Огромный кампус создавал ощущение необжитой и отчужденной пустыни. Поначалу Мадлен с товарищами пытались проводить собрания в единственном кафе у вокзала, но хозяин был не рад левакам, которые заказывали один кофе на десятерых и засиживались до одиннадцати вечера. Других подходящих мест для собраний не нашлось, и студенты стали занимать пустые пространства и проходные зоны: спорили, читали, ели, работали, ссорились, курили прямо в вестибюле факультета, на ступеньках, на крыльце, в недостроях. 
Поколение послевоенного беби-бума стало первым во Франции, когда молодежь из простых семей получила доступ к высшему образованию. В начале шестидесятых студенты уже не помещались в стенах старой Сорбонны, и — будучи вытесненными на окраину Парижа, в новый «прогрессивный кампус», которым так гордилась мэрия, — они были удалены от центра политической жизни.

Весна любви 1967-го

Мадлен никак не могла выбрать «свой лагерь» среди бесконечного множества ячеек, разделенных идеологическими спорами. Все было интересно и круто, все были влюблены и безумны, но не хватало большой цели, ради которой можно было бы наконец перейти от слов к делу. Тут-то и появился Даниэль Кон-Бендит — всегда в окружении сторонников и почитателей, с широкой улыбкой, пухлыми щеками и растрепанными волосами. В начале второго семестра 1967 года он уже был на грани отчисления из Нантера за попытку организовать «массовые беспорядки» в университете. Под предводительством Кон-Бендита и инициативной группы студентов социологического факультета бурлящая левацкая закваска превратилась в «Университетское действие» (Action Universitaire). «Университетское действие» поставило перед собой задачи: улучшение условий жизни студентов Нантера и «сексуальное освобождение» кампуса.
Парни и девушки, приехавшие в Нантер из провинции, были расселены в двух отдельных общежитиях на задворках кампуса. Комендантский час был строгим, но работал в одностороннем порядке: после десяти вечера молодые люди не могли прийти в гости к девушкам, а девушки к ним — могли. 29 марта 1967 года группа парней во главе с Кон-Бендитом захватила женское общежитие. Тогда еще не было эпидемии ВИЧ, но уже были противозачаточные таблетки — и Мадлен, как и многие ее однокурсники, переживала за «весну любви». Объединенные идеями о разрушении буржуазной моногамной семьи как нормы, все хотели любить всех. 
Но пока студенты пробовали сексуальную революцию на вкус, на территорию университета вошла полиция — такое произошло впервые со Средних веков. «Флики» (так французы ласково называли полицейских) в кампусе — к такому никто не был готов, никто не знал, как себя вести. Полиция и сама не вполне понимала, как обращаться со студентами. Девушки высовывались из окон и дразнили жандармов. Не получившие приказа войти в общежитие полицейские взяли здание в кольцо и устроили десятидневную блокаду. Около двадцати парней все это время прятались в комнатах у девушек. Поскольку разрешения на вторжение в здание у полиции не было, она пошла на переговоры, в ходе которых было обещано не возбуждать против студентов дело и отпустить их без последствий. Но администрация нарушила эту договоренность. В результате двадцать человек не смогли вернуться в Нантер в новом учебном году.

Против сегрегации

После атаки полиции на общежитие Мадлен, как и многие ее университетские подруги, попытались уйти в учебу: сконцентрироваться на лекциях, выкинуть из головы Кон-Бендита и его банду. Тем более, что преподаватели активно настраивали массу запутавшихся студентов против леваков и их идеи сексуального раскрепощения. В университете велись разговоры о создании «дисциплинарных дружин», состоящих из благонадежных.
Когда осенью 1967-го, после каникул, студенты вернулись в кампус Нантера, их встретил все тот же недострой. А еще путаница в расписании, нехватка преподавателей, отсутствие нормальной столовой и мест в аудиториях. Они снова стали собираться в кружки; тем временем шли слухи об отчислении Кон-Бендита. Мадлен опять втянулась в протесты — почти случайно — 7 ноября. В тот день в кампусе проходил массовый митинг против ужасных условий учебы и университетской реформы, получившей название реформы Фушэ: голлист Кристиан Фушэ был тогда министром образования. Реформа, в частности, повышала конкуренцию между студентами, вводила географическую и социальную сегрегацию и подчиняла университет интересам рынка. Тот митинг стал началом долгой борьбы, затянувшей Мадлен.
В «Университетском действии» каждый должен был быть чем-то полезен. Вопреки разговорам о равенстве девушкам было сложно пробраться к трибуне и взять слово на ассамблее (на таких студенческих собраниях в то время принимались общие решения); было сложно уговорить парней взять их на уличные акции. Мадлен нашла себе место в типографии: вычитывала листовки, помогала с печатью и распространением. После митинга 7 ноября студенты подготовили первую листовку с обращением к администрации Нантера:
Вы задаете себе вопрос: что же делать со студентами? Что же делать с этой ордой? Есть лишь один персонаж, способный выбить из колеи машину общества, — это студент. А когда студенты образуют Множество, они становятся проблемой для властей и преподавателей. Нам чужды нравы и обычаи Институции. Мы хотим вернуть университеты себе. Долой сегрегацию!

Рано утром 17 ноября 1967 года «Университетское действие» заблокировало здание факультета социологии. Материалов для баррикады в кампусе было достаточно — кирпичи, тачки, доски; девушки, пользуясь возможностью вовлечься в настоящее уличное действие, радостно волокли по холодной грязной земле металлические строительные ограждения. С раннего утра и до позднего вечера смены дежурили у входа на закрытый факультет и раздавали листовки, призывая студентов из других объединений примкнуть к «Действию». Коллектив продержал забастовку десять дней.
27 ноября администрация университета объявила студентам о введении в действие на факультете принципа самоорганизации; студенты получили право прямо участвовать в принятии решений. После этой маленькой победы кампус Нантера бушевал практически без перерыва — без акций проходило максимум две недели.

«Идти нам было некуда — и мы решили оккупировать»

Политизированные нантеровцы стали предпринимать вылазки за пределы кампуса, в котором им не хватало свободы. Не будучи в фокусе внимания прессы, радио и телевидения, они пытались прорвать свою изоляцию и примкнуть к другим движениям. Так борьба против университетской дисциплины и мрачной нантеровской повседневности перетекла в борьбу против империализма и слилась с антивоенной повесткой. Нантеровцы оказались в самом центре антивоенной демонстрации 20 марта 1968 года. Вместе с другими активистами они атаковали банк American Express в знак протеста против войны во Вьетнаме. Студенты разбили вдребезги его витрины. Шестерых протестующих, включая четырех нантеровцев, задержали.
Студенческие собрания в то время длились часами, иногда растягивались на всю ночь. 22 марта 1968 года желающие помочь задержанным встретились на генеральной ассамблее. 142 студента забежали в здание административного корпуса, ключи от которого кто-то из них раздобыл, и заперлись на восьмом этаже высотки, в шутку прозванной нантеровскими феминистками фаллосом власти. Эти 142 человека стихийно создали самую легендарную и эфемерную политическую группировку своего времени — ее назвали Движением 22 марта.
Движение 22 марта использовало арест своих товарищей после акции у банка как предлог для оккупации. Причина, как было сказано на ассамблее в оккупированном зале заседаний, — сегрегация внутри университета, иллюзорность «прямого участия», которое администрация пообещала студентам 27 ноября 1967 года в обмен на «покой». Четкого плана что-либо оккупировать, впрочем, у них не было — просто никто не ушел из зала. Ассамблея длилась до двух часов утра, на ней были все — от анархистов и маоистов до студентов вроде Мадлен, которые не хотели примыкать ни к одному движению, но не могли оставаться в стороне от событий.
Участники ассамблеи не уснули даже после того, как она формально закончилась. До тех пор ни одна группировка во Франции не пыталась захватить здание администрации университета. Через пару дней до Нантера дошли слухи: в Тулузе и Страсбурге тоже оккупируют и создают свои аналоги Движения 22 марта — «междисциплинарные», идеологически неоднородные, не принадлежащие ни к одной конкретной партии или профсоюзу.
Это была первая настоящая оккупация, и она взбесила университетское начальство. Декан факультета заявил в своем обращении к прессе: «В последние недели на территории университета и в общежитиях происходят беспорядки с применением насилия. Их устраивает малочисленная группа людей, пытающихся навязать свою волю с помощью силы. Они сами признаются, что действуют вне закона. Их цель — парализовать работу университета, они ломают оборудование, а чинить его очень дорого».
Ответ администрации был жестким. Деканат создал «дисциплинарный совет университета», а также установил надзор за недостроенными частями кампуса, где любили собираться левацкие ячейки. Полиция получила карт-бланш — возможность свободно действовать на территории университета и пресекать беспорядки. Чем она и воспользовалась. Оккупация продлилась несколько дней.
Утром 2 мая Мадлен подходила к университету, который снова жил будничной жизнью. На воротах кампуса висело множество плакатов. У входа толпился народ. 

Неужели еще одна оккупация?» — спросила она у сидящих на ступеньках знакомых.
«Да, на этот раз универ оккупируют администрация и полицейские

После безуспешных попыток остановить студенческое движение в кампусе администрация просто закрыла все корпуса университета. Занятия отменили. Проводить собрания было негде — по кампусу бродила полиция и «дисциплинарные дружины».

На следующий день студенты решили оккупировать Париж.

Латинский квартал трещит по швам

В полдень 3 мая 1968 года студенты старой Сорбонны принимали героев Нантера: во Дворе почета проходило межфакультетское собрание. Обсуждалось недавнее нападение на товарищей, которое совершили активисты праворадикального движения «Запад» (L'Occident). Мадлен разглядывала часовню Сорбонны, статую кардинала Ришелье, округлые причудливые формы, не похожие на суровые функционалистские декорации Нантера. С подругой они тайком покинули собрание и, проскользнув в приоткрытые двери, попали в огромный светлый коридор Сорбонны. Пока их никто не заметил, они хотели подняться по винтовой лестнице, но на них налетели спускавшиеся бегом студенты: смотровые с верхнего этажа доложили, что здание окружил специальный отряд жандармерии — CRS (Республиканская комиссия безопасности). Мадлен побежала во двор — там паника быстро охватила толпу студентов. Парни пытались выстроиться в подобие римского каре, оцепив девушек. Мадлен втянули в самую гущу. Людей было так много, что не всегда хватало места поставить обе ноги на землю. Мадлен казалось, что она висит в воздухе и коллективное тело товарищей держит ее в невесомости. 
В без пятнадцати пять ворота Сорбонны открылись, и CRS с щитами и в доспехах хлынул во Двор почета. 
«Правда, как римляне против галлов», — шутил кто-то в толпе.
Студенты выкрикивали популярный лозунг «CRS — SS!», который намекал на связи спецподразделения полиции с нацистским правительством Виши. Мадлен схватила за руку стоявшую рядом незнакомую девушку, которой в тот момент стало плохо. Кто-то начал петь, некоторые пытались вырваться, но их отговаривали: бежать некуда, поодиночке страшнее, — будут выхватывать и увозить в полицейские участки. Вероятно, полиции в этом дворе не было со средневековых времен. Один из полицейских в рупор потребовал прекратить оккупацию университета. Студенты пытались ответить: «Никакой оккупации нет! Это просто собрание!» Но было поздно. После 22 марта полиция получила право применять силу и любые доступные средства, чтобы разгонять скопления студентов. Первые ряды приняли на себя удары дубинок. Мадлен пыталась разглядеть происходящее, но только слышала крики: она была в самом заднем ряду, у дверей, ведущих в вестибюль Сорбонны. В какой-то момент ребята, с которыми она столкнулась на лестнице, схватили ее и других находившихся рядом девушек и ринулись внутрь — бегом по коридору, по винтовой лестнице, по верхнему этажу к лестнице, выходящей на улицу Кюжас. Прорвали оцепление из нескольких бойцов CRS, бежали в сторону улицы Сен-Жак, там скрылись в дружественном лицее.
Уцелевшие после оккупации студенты находили друг друга по всему Латинскому кварталу — по неостанавливающейся одышке, по глазам, в которых были одновременно восторг и страх, по оторванным пуговицам, порванным колготкам. Полиция тогда задержала 527 человек и закрыла Сорбонну. Нантерские и сорбоннские оккупанты оказались на улице и следующие семь дней с нее не уходили. Школа политических наук, медицинский факультет Пари-Декарт, Политехническая школа, Высшая нормальная школа, Высшая национальная консерватория драматического искусства, Школа восточных языков, Национальная высшая школа изящных искусств (в ней были нарисованы самые знаменитые афиши 1968 года) — весь Латинский квартал за эти дни был постепенно занят студентами и превращен ими в «красные базы». Движение 22 марта оккупировало все подряд, потому что надо было где-то спать, готовиться к демонстрациям, собирать ассамблеи, лечить раненых. Они входили в университеты — прямиком в аудитории, где шли занятия, — и говорили: «Занятия окончены — на улице идет война. Нам нужна помощь. Нам нужны краски и бумага для плакатов, нам нужен материал для баррикад». В течение недельного кочевничества по Латинскому кварталу молодые люди требовали открытия Сорбонны и Нантера. А 10 мая по призыву Кон-Бендита двадцать тысяч студентов со всех «красных баз» и примкнувшие к ним молодые рабочие хлынули на улицы. В ход пошли брусчатка, мебель, вытащенная из университетов, столы и стулья из кафе, выломанные двери, машины — все, что могли взять. Шестьдесят баррикад отделяли территорию, завоеванную студентами, от зоны контроля полиции. Ночь на 11 мая принесла 367 раненых (из них четыре студента и 18 полицейских были в тяжелом состоянии), 188 поврежденных автомобилей, из которых 60 сгорели полностью. Де Голль объявил о возобновлении занятий в Сорбонне и освобождении всех задержанных студентов. После победоносной демонстрации 13 мая студенты вернулись в Сорбонну. Без голосования на генеральной ассамблее, но по единогласному решению, они начали оккупацию.

Назад в будни

В университете постоянно находилось около пятисот человек: студенты, рабочие, преподаватели, жители квартала, иногда заглядывали солидарные владельцы книжных и продуктовых лавочек, которые прятали у себя раненых студентов во время уличных боев 10 мая. Была создана касса оккупации, в которую вносили пожертвования рабочие профсоюзы. Быт в оккупированной Сорбонне был отлажен, постоянно работали несколько комиссий: комиссия по кухне, комиссия по культурно-развлекательной программе, комиссия по связям с рабочими, комиссия по связям с иностранными студенческими движениями и так далее. Кроме того, у каждой учебной дисциплины была своя ячейка. Отдельно работали анархистская, маоистская и феминистская группы. Ночью в Большом амфитеатре Сорбонны шли ассамблеи, утром работали комиссии, после обеда проводились собрания ячеек. 
В первые дни оккупации студенты изучали пространство: наконец-то в здании, окруженном ореолом сакральности, не осталось ни одного места, в которое нельзя было бы зайти. Мадлен тоже исследовала лестницы, коридоры, библиотеку. Удалось выбраться на крышу, заглянуть на чердак. Оккупировано было все здание, кроме часовни. Группа первопроходцев нашла вход в подземелье, где ректор Сорбонны хранил вина и запасы продовольствия — в основном дорогие сыры и колбасы. Мадлен регулярно приходила на ассамблеи, но оставаться в Сорбонне на ночь в какой-то момент перестала. Ей не понравилось, что во Дворе почета члены Движения швырнули в костер несколько неугодных им книг. Кроме того, феминистская группа заявила о попытках изнасилования в оккупированном университете.
Несмотря на все проблемы, студенты подали пример рабочим. Уже 14 мая рабочие авиастроительного завода в Нанте тоже устроили оккупацию, а 16 мая захватили фабрики Рено и Флинс. В течение недели появились слухи о сотне оккупированных заводов. Рабочие приходили и в Сорбонну: комиссия по связям с рабочими помогала устраивать дебаты, из которых стало ясно, что «база» рабочего движения не верит профсоюзам. Рабочие рассказывали о переговорах профсоюзных начальников с правительством. Премьер-министр Жорж Помпиду с 26 по 28 мая провел встречу с представителями самых крупных профсоюзов и предложил серию уступок, вошедших в историю как «Гренельские соглашения». Они включали в себя увеличение минимальной зарплаты на 35% и юридическое закрепление прав профсоюзов внутри предприятий. Как позже писал французский философ Жан Бодрийяр, критиковавший «Гренельские соглашения», они «нейтрализовали местные, сквозные, стихийные (хотя и не все) формы действия. <…> Они санкционировали переход к всеобщности политического действия, который кладет конец специфичности действия революционного. Сегодня эта модель стала (в форме намеренного расширения забастовки) совершенным орудием профсоюзов в их борьбе с несанкционированными выступлениями». Профсоюзы стали официальными посредниками, помогающими правительству контролировать и направлять энергию протестующих, не выводя ее за пределы методов институционализированного протеста. 
Не удовлетворенные «Гренальскими соглашениями», несущими лишь частичные улучшения условий труда, рабочие пытались продолжить забастовку, но профсоюзы уводили их с улиц и призывали возвращаться на завод. К концу мая стало ясно, что рабочие не готовы продолжать оккупации и забастовки. Тогда появился знаменитый плакат с лозунгом Retour à la normale («Назад в будни»), изображающий трудящихся как безвольное стадо овец. Студенческое движение, постепенно теряя связь с рабочими, вновь оказалось в изоляции — на этот раз в самом центре Парижа. Сорбонну полностью эвакуировали 16 июня 1968 года.

Итоги

Осенью 1968-го правительство по инициативе нового министра образования Эдгара Фора приняло так называемый закон Фора, частично удовлетворивший требования студентов. Новый закон радикально реформировал высшее образование во Франции. Университетам дали больше автономии, взяли курс на децентрализацию, в программу ввели семинары (до этого активное участие студентов в занятиях было практически нулевым, основным форматом занятий была лекция; диалоги с преподавателями были редкостью). Правительство дало добро на строительство экспериментально факультета Вансенн (известного также как Университет-Париж-8), где стали преподавать Мишель Фуко и Жиль Делез, экзамены были отменены, в аудиториях разрешили курить, есть и перебивать преподавателей. Сегодня Университет-Париж-8 перенесли в Сен-Дени, северный пригород Парижа. Тут все так же, как в Нантере 1967 года: студенческий кампус помещен в самое сердце иммигрантских кварталов, местные дети учатся в школах, ориентированных на прикладные специальности, и почти не имеют шансов попасть в Вансенн.
Оккупации университетов с различным успехом повторялись в 2006-м, 2009-м, 2010-м. А в октябре 2017-го — в знак солидарности с теми, кто сжег полицейскую машину на набережной Вальми, — были оккупированы Институт географии и Университет-Париж-7. Полицейские за долгие годы практики научились эффективно выгонять студентов из оккупированных университетов. За участие в оккупации можно попасть в «досье S» — базу потенциальных террористов. Нахождение в этом списке может помешать получить работу или место в аспирантуре. 
Май 1968 года оставил след и в архитектуре университетских кампусов. По всей Франции старые корпусы стали перестраивать с учетом возможных студенческих волнений, а кампусы, возведенные уже после 1968-го, например факультет Тольбьяк на юге Парижа, изначально планировались так, чтобы свести возможность оккупации к минимуму. Пресса уже не сильно удивляется оккупациям: эта форму протеста превратилась в рутину.
Современные французские студенты говорят о «кресте мая 68-го года», который им приходится тащить на себе в попытках переизобрести новые формы коллективного действия. 
Мадлен Эрсан уже нет в живых. Она погибла в автокатастрофе в сентябре 2015 года. В марте 2011-го она приняла меня в своем офисе в деловом квартале у Лионского вокзала: со стен небольшого кабинета на меня смотрели счастливые фермеры, собирающие урожай кофе на фоне туманных гор. Мадлен стала директором крупной фирмы, занимающейся «солидарной торговлей»: экологически чистый и fair trade кофе, чай, шоколад с эквадорских, чилийских, колумбийских плантаций. Она сидела в кресле в свободной рубашке из светло-зеленого хлопка, с длинными тяжелыми цветными африканскими бусами на шее. Только ее короткая стрижка напоминала о раскрепощенной студентке Нантера, носившей комбинезон и кожаную куртку. Она снисходительно улыбалась: «Зачем же сегодня оккупировать? Сегодня это никого не пугает».
Честная торговля, этичный кофе, биологически чистые овощи — все это тоже побочный продукт Красного мая. Многие историки и социологи, например Люк Болтански и Эв Кьяпелло, считают именно май 1968-го началом неолиберальной эры. Новый дух капитализма, как и хитрое правительство Де Голля-Помпиду, усваивает и перерабатывает собственную критику, превращая ее в товар, в новый способ управления, где протест является частью нормального функционирования системы. Лозунги, когда-то бывшие революционными: «Запрещается запрещать», «Требуйте невозможного», — сегодня присвоены рекламной культурой.
«Think different», — говорит нам, будто повторяя лозунги мая 1968 года, корпорация Apple.
«Just do it», — отзывается Nike.
____________________________
Поддержать независимую студенческую журналистику можно так:
Отправить нам на Яндекс.Деньги: 410016859949667
Либо нажать сюда
Или на Сбербанк: 4817 7601 4504 9122
Подписаться на рассылку.